![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tyler78Шендерович в "Новой Газете" написал историю жизни его друга Али. Это какая-то сага, или, я не знаю, Одиссея. Безотносительно русско-украинской войны. Но читать однозначно стоит. Особенно для понимания места религии во всем этом вот, что происходит вокруг:
-------------
"По праву давней дружбы, я спешу поделиться с миром историей его жизни, пока до нее не добрался Голливуд… От слова «жизнеописание» у читателя заранее сводит скулы. Чаще всего дело это нудное, посмертное, имеющее целью внесение объекта на скрижали истории… Но мой герой, хвала Аллаху, жив, здоров и совсем не стар — живет в Mонреале, растит детей, строит дома и продает их. Ничего героического. И все же, по праву давней дружбы, я спешу поделиться с миром историей его жизни, пока до нее не добрался Голливуд…
Его зовут Али Аль-Мусауи. Родился он в Багдаде, и его дед был «алем», что по-арабски означает «ученый Корана» (по-русски — богослов). Генеалогическое дерево этого дедушки аккуратно ветвится до Хусейна, внука того самого Магомета, так что в заголовке — чистая правда. Али говорит: сорок три поколения, как одна копеечка! Даю, говорит, зуб на откол.
Дедушки. Али родился в Багдаде в начале шестидесятых годов теперь уже прошлого, ХХ века. Отец его мамы, Наджи Юсеф, был родом из Эн-Наджефа. Название, красноречивое для арабов, ничего не говорит слуху неверных; между тем именно этот город на юге Ирака, в долине Евфрата, — духовный центр шиитов, и рождение здесь почти автоматически указывает на принадлежность к одной из ветвей мусульманства…
Моего деда вынесло в Москву, а его брата — в Аргентину. В начале двухтысячных, в Буэнос-Айресе, в толстенной городской телефонной книге, я откопал четырнадцать своих однофамильцев: Исаак Шендерович, Пабло Шендерович, Педро Шендерович… И с холодком по спине понял: этим Педро мог быть я! Но монетка легла иначе, и вот — судьба мне бродить по свету земляком Пушкина, а не Борхеса. Вот и мой друг Али не имел бы никаких шансов прожить свою нынешнюю жизнь, если бы тот же век назад, в 1909 году, тетка его деда, втайне от родни, не отвела маленького Наджи Юсефа вместо медресе в светскую школу.
И повернула судьбу рода!
Традиционная арабская одежда, мужское платье, заправлялось в брюки за углом перед школой; на обратном пути, за тем же углом, маленький Наджи Юсеф снова приобретал очертания ученика медресе… Тайна продержалась несколько лет, но их хватило, чтобы в маленькую смышленую голову начали поступать знания, не предусмотренные Кораном…
— Люди делятся на тех, которые не читают книг, читают разные книги и всю жизнь читают одну и ту же, — сидя в московском ресторане век спустя, цитирует дедушку Наджи Юсефа гражданин Канады Али Аль-Мусауи.
Дедушка начал читать — разные книги. Он читал их жадно и с толком, и, когда в школу приехал король Фейсал Первый, юный Наджи Юсеф, за отличие в учебе, получил в подарок от короля часы и именную стипендию! Он продолжал учиться и учился еще десятилетия напролет, получив педагогическое и юридическое образование. Выходец из ортодоксальной семьи, Наджи Юсеф возглавлял министерство образования Ирака и учительствовал в сельской школе, когда впал в немилость у новых властей; был одним из ведущих адвокатов страны и членом ЦК Социал-демократической партии Ирака...Он умер в 1973 году, введя род в интеллигентное сословие. Али вспоминает, как дедушка вместо сказок рассказывал ему какие-то истории. Много лет спустя Али узнал в этих историях толстовского «Холстомера», новеллы Цвейга, рассказы Горького и Чехова… В их доме был настоящий культ книги — не одной, многих!
А родственники Наджи Юсефа, все до одного, так до конца дней и остались религиозными ортодоксами. И все их потомки до сих пор читают одну и ту же книгу… А деда со стороны отца звали Ахмед Аль-Мусауи («По- нашему — «Моисеев», — шутит Али). Его род тоже восходил к пророку — только у Ахмеда не нашлось тетки, которая вовремя отвела бы его в светскую школу; к юным годам Али отец его отца был «саидом», носителем черной чалмы и сокровенного знания, крупной религиозной знатью. Когда, мальчиком, Али возили к старому Ахмеду, они ехали в Эн-Неджеф, к золотому мавзолею тезки-пращура, и больные и прокаженные бежали за ними следом, и забегали вперед, и подставляли больные части тела, и молили:
— Плюнь, плюнь!
Плевок «саида» должен был излечить все болезни у тех, кто всю жизнь читал одну книгу, и дед Ахмед исправно плевал направо и налево. Маленький Али уже не мог сделать этого. После Толстого, Цвейга и Чехова на людей особо не поплюешь...
Четырнадцать веков напролет, в день гибели Хусейна, внука пророка, шииты побивают себя цепями. Зрелище не для слабонервных: побивают по-настоящему, в кровь, и рыдают тоже по-настоящему...
— Только сейчас узнали, наверное… — размышляет вслух потомок погибшего, гражданин Квебека Али Аль-Мусауи.
Ирак был сшит королем Фейсалом из трех бывших турецких провинций: Басры, которой управляли шииты, Багдада, подконтрольного суннитам, — и Курдистана. Король был большой прожектер: шииты с суннитами враждовали много веков, а курды вообще не арабы, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Минное поле «дружбы народов», так хорошо знакомое нам по сталинской перекройке кавказских границ, было заложено под Ирак изначально — и не взорваться не могло…
А может быть, Фейсал был и не прожектер, а просто думал разделять и властвовать, Аллах его ведает, — но случилось то, что случилось.
Случилось, впрочем, много позже. А мы с вами заглянем покамест в сороковые годы, которые в Багдаде были вовсе не роковыми, а вполне благополучно-либеральными, как минимум по азиатским меркам. Имперское влияние Англии таяло, и волнами накатывали сюда вести о победах СССР…
Про ГУЛАГ в Ираке ничего не знали — знали про победу над Гитлером, социализм и власть рабочих и крестьян: Советский Союз был светлым горизонтом для трудового народа и продвинутых отпрысков духовенства. Сын «саида» Ахмеда и сорок второе колено пророка Магомета, будущий отец Али пошел учиться в университет (вопреки воле своего отца, разумеется), попал в левую студенческую среду и быстро стал в ней лидером. Вера легко меняет полюса, но мессианское чувство не даст пропасть темпераменту! Его звали Хусейн, и обращались к нему в Багдаде — Хусейн абу Али (Хусейн, отец Али), когда моего друга Али еще не было в природе: имя будущего сына было предопределено. Уже четырнадцать веков старшие мальчики рода звались попеременно Хусейнами и Али, в память о зяте и внуке пророка...
Но традиции расшиблись о классовую борьбу: сын «саида» отказался от престижной религиозной фамилии и взял другую, свободолюбивую: Ар-Ради, в честь пращура, жившего в девятом веке! (Ар-Ради, поэт и философ, был живьем замурован в стену тем самым Гарун-аль-Рашидом; тот еще был филантроп этот Гарун.) Будущий отец Али взял себе фамилию предка-поэта и партийный псевдоним Салям Адиль («мир и справедливость» — так переводились эти слова и переводятся до сих пор). Он учительствовал в Багдаде, пока его не выгнали с работы и не посадили за коммунистическую пропаганду, но до тех пор успел сделать главное: познакомиться с мамой Али…
Он был ее репетитором по математике («Она до сих пор ничего не понимает в математике», — смеется мой друг Али). Зато до глубокой старости мама Али осталась твердокаменной марксисткой — так хорошо сагитировал ее в 1947 году молодой Салям Адиль! Сагитировал — и посватался. Будущий дедушка Али, тот самый Наджи Юсеф, согласия не дал (девочке было только шестнадцать), но упрямый Салям сказал, что будет ждать пять лет, и подарил ей кольцо. Тут-то его и посадили, и как раз на этот срок. Времена наступали нешуточные. В ответ на создание левого Израиля в Ираке повесили на площади трех главных коммунистов, так что пять лет тюрьмы, выписанных молодому Салям Адилю, можно считать разновидностью педагогики.
Невеста, так и не выучившая математику, начала ходить в тюрьму под видом сестры — и стала связной с подпольем. На подпольной работе (уже после того, как непокорный сын «черного саида» вышел на свободу) они и провели медовый месяц.
Товарищ Салям Адиль был к тому времени членом ЦК. В 1955 году он возглавил иракскую Компартию. Тайный, через иранскую границу, выезд в Москву, на ХХ cъезд КПСС, был их отложенным свадебным путешествием… Рассказывая трагическую историю жизни иракского коммуниста Саляма Адиля, я ловлю себя на сложных чувствах: слишком давно ответом на коммунистическую риторику стала — усмешка.
Для нашего поколения, «славной молодежи семидесятых», эта усмешка была защитной реакцией на советский пафос: Брежнев со своим старческим Политбюро, «сиськи-масиськи», бодрые фальшивые голоса изо всех радиоточек, наглое племя освобожденных секретарей, «комса», в открытую фарцевавшая и делавшая карьеру, тупое сидение на собраниях в поддержку какого-нибудь африканского божка, повесившего на себя серп и молот… — вот чем было для нас слово «коммунизм». Но этот уксус был когда-то вином.
Мы еще застали людей, плативших своими жизнями за наивную и отчаянную попытку преодоления социальной гравитации. Мы помним честных коммунистов! На краю моей памяти — старик в тюбетейке, вернувшийся из сталинских лагерей, а начинавший с лагерей царских: старший товарищ моей партийной бабушки. Рядом с ним — сама бабушка, член ВКП(б) с 1918 года, приписавшая себе по молодости пару лет, чтобы поскорее вступить в ряды, тогда еще не казавшиеся позорными.
Она качала потом седой головой: что мы наделали, что мы наделали! Ценой ошибки была жизнь, и если бы только своя... Но энергия заблуждения была мощной, а заблуждения — искренними. У каждой судьбы — свои сроки и своя траектория, и в середине пятидесятых молодой Салям Адиль, под тайным знаменем Ленина, мечтал об освобождении Ирака от средневековья.
Но настоящее средневековье было у Ирака — впереди.
В 1958 году военные свергли короля Фейсала. Военные эти были левых убеждений, случается и такое. Их лидера звали Карим Кассем. Ломать не строить; перевороты вывихивают эволюционный сустав времени, а дальше — как получится. Получилось как всегда, то есть очень больно. Сначала — резкое полевение и гонения на националистов-баасистов, потом — откат в противоположную сторону; в обратную все полетело еще стремительнее...
Баас расшифровывалась как «Партия арабского национального социалистического возрождения». Силу этого оксюморона — национальное и социалистическое в одном флаконе — уже испытала на себе Германия 1930-х. В Ираке начало фашистского ужаса выпало на шестидесятые. Массовые репрессии начались сразу после обратного переворота: пять тысяч человек были брошены в тюрьмы и оказались под пытками, и те, кто еще недавно проклинал короля Фейсала, с запозданием смогли оценить его сравнительное вегетарианство…
Попал в лагерь дед Наджи Юсеф. Отец Али, коммунист Салям Адиль, выданный предателем, был схвачен и спустя несколько недель погиб под пытками. Ему не было и сорока. Мать Али узнала о смерти мужа по радио: она училась в Высшей партийной школе в Москве. Она поседела в этот день. Поседела разом из-за этой вести — и от страха за сына, о судьбе которого не было известно ничего. Али шел третий год. В последние месяцы перед арестом его отец жил подпольно, в семье иракского коммуниста, и когда за ними пришли, жена этого человека сказала пришедшим, что Али — ее сын: только поэтому мальчик выжил. Их всех бросили в лагерь, но не расстреляли.
Али баасисты искали по всему Багдаду, чтобы пытать и убивать на глазах отца: Восток — дело не столько тонкое, сколько традиционное... Концлагерь они устроили в королевском дворце («Дворцом конца» называли его в Багдаде в те годы). Маленький Али провел там несколько недель, «усыновленный» отважной иракской коммунисткой. Потом баасисты все-таки проведали, что сын Салям Адиля находится в лагере…
Мой друг Али родился в рубашке: его успели вывезти из «Дворца конца» в корзине с бельем, как маленького Вито Корлеоне во второй части великого кино. Вывезли — и пару лет прятали в Багдаде. В четыре года, по чужим документам, Али попал в Кувейт, оттуда в Австрию, а потом в СССР. На летном поле «Внуково», у трапа, к нему бросилась и обняла незнакомая седая женщина.
— Здравствуйте, тетя, — сказал Али.
— Я мама, — сказала седая женщина.
— Здравствуйте, тетя мама, — уточнил Али.
Союз Советских
Первым впечатлением от Советского Союза стала Центральная клиническая больница, ЦКБ. Потом были другие больницы — маленький иракский беглец из них не вылезал. Лечиться приходилось и от дистрофии, вынесенной из концлагеря, и от косоглазия (получил прикладом по голове при аресте отца). Он жил теперь в Москве, с мамой и двумя сестрами. В семь лет уже вполне русскоговорящий родственник пророка Магомета пошел в советскую школу — ранец, костюмчик мышиного цвета... Потом щедрая на повороты судьба его заложила очередную петлю: во второй класс Али пошел в родном Багдаде.
Там случился очередной переворот, и генерал Ахмед Хасан Баакер снова повернул руль налево. Либерализация была настолько беспрецедентной, что в правительство вошли коммунисты и даже курды. Советский Союз по такому случаю получил доступ к иракской нефти, а маленький Али — к родному любимому деду, и пять лет, до смерти Наджи Юсефа, прожил возле него. На родину вместе с Али полетела его старшая сестра, Шада. Мама навсегда осталась в Москве; она так и не вернулась в страну, где убивали ее мужа. Любовь к Родине и ненависть к ней — две стороны одной медали.
Маленький Али увидел золотые и прощальные годы старого Наджи Юсефа: тот победил на выборах главы Союза адвокатов Ирака; аресты и унижения были позади; маленький сирота, тайно заправлявший в штаны арабское платье, чтобы пойти в светскую школу, заканчивал жизнь в уважении и достатке; рядом подрастал любимый внук, которому можно было давать разные книги и, не таясь, пересказывать Толстого и Чехова. Наджи Юсеф умер, когда скрипучее колесо истории пошло на новый кровавый оборот: он успел застать возвышение Саддама Хусейна. Уже погиб в странной автокатастрофе сын президента, стоявший на пути будущего тирана к власти...
Бывший боевик и убийца, Саддам был в ту пору вице-президентом Ирака. Надо ли говорить, что и президент тоже умер довольно быстро и странно… Читавшим шекспировского «Ричарда Третьего» нет нужды в багдадских подробностях; общий сюжет ясен и так. Иракские нацисты вернулись, чтобы остаться у власти уже пожизненно. История Ирака пошла своим типовым кровавым путем, а Али во второй раз — и навсегда — покинул родину.
И на четырнадцать лет стал москвичом. Вдову погибшего лидера иракской Компартии поселили, разумеется, не где попало: Гагаринский район, престижный московский Юго-Запад — университет, научные институты… Население в тех краях обитало соответствующее. Там, в 31-й средней школе, на улице Двадцати Шести Бакинских Комиссаров, формировался теперь взгляд Али на мир.
Его друзьями стали мальчишки с очень типичной, хотя и своеобразной генеалогией. Каждая вторая семья — потомственная, с царских времен, профессура; все деды — репрессированные-перерепрессированные… В нашем поколении и социальном слое это было статистической нормой: один дед погиб на войне, другой репрессирован. В среднем так у нас и выходило. Багдадские дедушки Али, адвокат Наджи Юсеф и мулла Ахмед, не погибали на фронтах Великой Отечественной и не пропадали в ГУЛАГе, но в фашистских застенках погиб его отец! Тема уничтоженных предков сплачивала мальчишек намертво; еще не диссидентство, но свободомыслие было нормой в 31-й школе: Булгаков и Оруэлл, Стругацкие и Венедикт Ерофеев были прочтены Али к семнадцати годам, «самиздат» и «тамиздат» вовсю ходили по рукам...
Долгое время мой герой не мог понять: к чему эти прятки? что в этих книгах антисоветского? Стругацкие были пропитаны духом созидания и братства; Булгаков руками Воланда сокрушал зло; Оруэлл предостерегал против тоталитаризма, борьбе с которым отдал жизнь Салям Адиль…
Советский Союз был для юного Али символом добра и прогресса. Одновременно с Оруэллом он читал «Брестскую крепость» — и не видел противоречия в репертуаре. Я, признаться, не вижу его тоже. Добро и зло — мерцающие материи, и редко бывают приколочены раз и навсегда; так ловят изменчивый сигнал в радиоэфире, шаря по шкале настройки: надо прислушиваться, надо все время прислушиваться… Сколько продержалась в Али вера в СССР как оплот мира и прогресса, сам он твердо сказать уже не может, но этот песок вымывало каждый день. Авторитарные абсолюты рушились в детской голове, — может быть, это ранний удар фашистским прикладом так хорошо помогает становлению ценностей?
Но один день и один случай Али помнит хорошо. В учебнике с торжественным придыханием описывался подвиг мальчика, который погиб, пытаясь потушить загоревшийся колхозный трактор, и маленький Али пришел к маме с сомнением: стоило ли погибать ради этого? Ведь это же кусок железа, а тут — человеческая жизнь!
Для коммунистической мамы такого вопроса не существовало: общественное благо стоило жизни, оно стоило многих жизней! Общественное благо? Трактор? Колхозный трактор! Колхозный! А мальчик?
Мальчик — весь, сколько его было, — пошел на пример в учебнике, на назидание. Вместо собственной жизни, вместо любви, счастья, радости, женщин, путешествий, книг, детей, внуков… Али представлял себя на его месте. Он был сыном погибшего коммуниста, и он не был трусом, но что-то мешало ему идти погибать за трактор. Разум протестовал.
А вокруг распадалось на куски то, что казалось совершенно незыблемым при взгляде из Багдада: над советской властью издевались даже в кремлевской больнице! Член ЦК Украины, шахтер, рассказывал анекдоты про Стаханова… Маленький твердокаменный Али чувствовал себя последним оплотом марксизма.
Чувствовал, впрочем, недолго. «Я был левым до приезда в СССР», — сформулировал он много лет спустя.
Там, где прошло его детство, совестливый человек не мог не стать человеком левых убеждений! «Укуси меня за десять фильсов», — предлагала бедная иракская девочка — богатой. Десять фильсов, медные копейки, неоткуда было взять ей и ее родителям… Иракская нищета была такой, какой даже мы, неизбалованные дети советских разночинцев, не можем себе представить.
Али вспоминает путешествие с дедом-адвокатом в дом их прислуги. Это был ад: сорок пять градусов в тени. Дом стоял в череде других раскаленных лачуг, построенных из кусков жести… Путешествие, объясненное желанием вручить подарок на день рождения дочери прислуги, было затеяно, разумеется, в педагогических целях: Наджи Юсеф выводил внука в реальность.
Дед был социалистом, твердым сторонником образования и эволюции, но нищета плодила сторонников левых идей в так хорошо знакомом нам кардинальном варианте: идея насилия витала в воздухе и распространялась, «как мухами зараза». Дядя, брат матери, тоже был коммунистом, и все сказки в семье были про коммунистов: коммунист Спартак, коммунист Робин Гуд… Даже Тарзан был коммунистом! «Вот только с Красной Шапочкой были проблемы», — усмехается Али.
Житель успешного Квебека, он сформулировал потом главную удачу двадцатого столетия:
— Слава богу, что Маркса внимательно прочитали капиталисты, а не рабочие!
Велфер, инструмент социальной помощи, увидел белый свет в 1918 году в Новой Зеландии, рассказывает Али. Может быть, именно Россия, через весь земшар, просветила головы тамошнему правительству? Совершенно не исключено: урок-то был яснее некуда. Если не делиться — отнимут. Если не реформировать — взорвется. Если не уходить — свергнут.
Элементарная двухходовка, а вот поди ж ты: век спустя авторитарный баран снова упирается рогами в глухую стену — и ни на сантиметр оттуда! Так и стоят по всему миру, упершись рогами, пока не сдохнут или не пойдут на мясо. Но и свежий пример Чаушеску, Милошевича и Каддафи — не впрок оставшимся. Стоят насмерть! По соседству (в странах, которым повезло) размеренно, не улетая за края, качается маятник здравого смысла, и пока новая Россия закаменевала в своем новом абсолюте, соседка Польша сменила Валенсу на Квасьневского, Квасьневского — на Качиньского, Качиньского — на Коморовского... Налево — направо — снова налево… Консерваторы не дают экономике развалиться. Либералы не дают ей стать бесчеловечной.
Но осторожнее! Если маятник раскачать слишком сильно, возвращение будет страшным. Тогда на смену Марии Антуанетте придет Робеспьер, а потом придут за самим Робеспьером. Тогда на смену социалисту Альенде, разрушившему экономику страны, придет генерал Пиночет, и стадионы станут концлагерями. Тут голодуха — там репрессии. Или гражданская война — и репрессии с обеих сторон, как во Франции два века назад, как в Испании тридцатых годов прошлого века…
Тогда — уже нет и не будет никакой золотой середины: только вылет с размаху за края, в очередную кровь! И — милости просим выбирать между фашистами и леваками… И всякая власть отныне — только пожизненно, причем уже поневоле: ведь оппоненты не оставят тебя в живых после того, что ты сделал с ними! И — полное, на десятилетия, закаменевание враждебных идеологий, и взаимная интронизация убийц. Сколько крови пролили бакинские комиссары, прежде чем маятник прилетел к ним самим!
По улице имени этих комиссаров шел в школу юный Али Аль-Мусауи, сын погибшего главы Компартии Ирака…
В Москве, в семидесятых годах прошлого века, не было лачуг, крытых жестью, и фашистов еще не было тоже. Страна строила коммунизм, и улицу в районе метро «Аэропорт» назвали именем Саляма Адиля… Пройти по улице, названной в честь твоего убитого отца, за тысячи километров от родного дома… — какое объемное, должно быть, чувство Саудиты еще не обрушили цены на нефть, и строительство коммунизма (по крайней мере, в Москве) протекало вполне сносно. То есть собственно в коммунизм тут уже не верил никто, кроме мамы Али, но жаловаться было грех.
Это были странные времена, ей-богу. Глядя через оптику сорока минувших лет, даже умилишься: как жили! «Таганка», «Современник»… В кинотеатре «Форум» на десятичасовом вечернем сеансе показывают «Зеркало» Тарковского, а захаровского «Мюнхгаузена» — так просто по телевизору! Массовых казней уже нет, а шпроты и палка колбасы в заказе еще есть. В Москве живут и Капица, и Высоцкий, но главные люди здесь, конечно, мясники и директора мебельных магазинов; места знать надо, говорят же вам: будет и югославская горка, и билет на «Таганку»… Москва же!
Дефицит юного Али если и интересовал, то только книжно-театральный, и если что-то огорчало его в СССР по-настоящему, так это цензура: в Багдаде-то можно было купить любые газеты! А Али хотел знать все: дед Наджи Юсеф, первый в их роду человек, читавший «разные» книги, передал эту нешуточную страсть внуку…
Они с одноклассниками пристрастились слушать «голоса» и добывать журнальчики, пахнущие не нашими типографиями. До развала Союза оставалось десятилетие с гаком, но «Шаги командора» — те, из книги Венедикта Ерофеева, были для Али свершившимся фактом. К окончанию школы он твердо знал, что не будет коммунистом. «Совок» сделал все для того, чтобы Али свернул с дороги отца, как свернул когда-то с дороги своего отца Салям Адиль. Ни мира, ни справедливости не было на коммунистических путях, как не было их и на путях Аллаха.
Друга Али, Мишу Столяра, не выпускали в Штаты. Матушка Советская власть расстаралась для этой семьи. Деда, американского еврея, представлявшего США по линии Коминтерна, расстреляли в тридцатых; его сына, будущего отца Миши, сослали в ГУЛАГ. В семидесятых его, чудом уцелевшего, держали на поводке из-за жены-геофизика: она знала какие-то страшные секреты про геофизическое устройство Родины, и о том, чтобы отпустить их за океан, не могло быть и речи! Пятнадцать лет семья Столяров обивала пороги советских инстанций, демонстрируя журналы на языках народов мира, в которых давно были опубликованы все эти секреты Полишинеля, — Родина продолжала стоять на страже! Она стояла на страже полтора десятилетия, и полтора десятилетия смотрела на невыездных Столяров в упор, насупив брови и заложив уши берушами, пока не сдохла вместе со своими серпами-молотками и геофизическими секретами вековой давности.
Только тогда сын и внук американца, прихватив родного геофизика, смогли вырваться из «совка». Большой черный человек в иммиграционной службе, в аэропорту имени Джона Фицджеральда Кеннеди, с нескрываемым интересом рассмотрел документы, поднял на глаза на семью Столяров и произнес:
— Welcome home.
Добро пожаловать домой.
Где у человека дом, решает он сам, но жизнь, конечно, иногда раскладывает колоду удивительным образом…
EPAВ детстве Али мечтал стать адвокатом, как дед. Но — становиться адвокатом в Советском Союзе? В стране, где приговоры пишутся в партийных верхах? Для этого надо было пополнять ряды циников — либо уж идти в диссиденты, как Зоя Крахмальникова или Юрий Шмидт…
Диссидентом юный Али не был — и поступил в МИСИ. До кучи неуемный потомок пророка пошел на вечернее в Архитектурный… Интересно же!
Потом (уже сильно «потом», на собеседовании в Канаде) на вопрос в анкете: «Сколько лет получали образование?» — Али честно ответил: «Двадцать шесть».
— Вы не поняли, — сказали ему.
— Это вы не поняли, — ответил он.
Диссертацию на тему «Тектоника небоскребов» Али Аль-Мусауи писал уже в Монреале. Там же — просто чтобы выучить как следует французский! — уже на четвертом десятке лет поступил в университет на журналистику. Сегодня осваивает испанский. Ну нравится человеку учиться, что ты тут поделаешь! А в юности Али практиковал науки и послаще архитекторской. Пятеро студентов МИСИ, посреди десятой советской пятилетки, основали на паях «Студенческое Научное Общество По Изучению Камасутры», сокращенно СНОПИК. Квартиру для занятий студенты снимали вскладчину, и их тяга к знаниям поражала соседей… Ветераны СНОПИКа дружат до сих пор, хотя «большой взрыв», произошедший на рубеже девяностых, разбросал их по всей земле, от Австралии до Калифорнии.
В Москву, пожив немного в Америке, вернулся «гордый нацмен Соболев-Соболев». Полный титул этот принадлежит самому Соболеву: он один не был семитом в их веселой студенческой компании — и торжественно уравновесил это неравенство двойной русской фамилией! Товарищи по СНОПИКу (араб Али и трое евреев-однокурсников) подхватили игру — и с тех пор Коля звался у них не иначе как «гордый нацмен Соболев-Соболев». Александр Бердичевский тоже живет в Москве. Али встретился с ним в 1992 году, и на эту встречу Бердичевский с гордостью приволок кипу книг: смотри, что здесь издали за эти годы!
Все чем-то торговали тогда, вспоминает Али русское начало девяностых, какой-то загадочной красной ртутью, деревом, алюминием, матрешками... Глаза бывших строителей коммунизма загорались лихорадочным блеском или гасли вовсе. А Саша продолжал читать. Ах, эта интеллигентская разновидность рая — читать разные книги! Но миллионы людей на земном шаре все это время продолжали читать ту самую, одну-единственную книгу, готовя очередной ад.
Аристотель и форма Земли.
В Багдаде те, кто читал книги, не ходили в мечеть, вспоминает Али. Ну и, наоборот, разумеется. Если вдуматься, это и есть главный водораздел. Чем меньше знаний, тем крепче убеждения; на фига козе баян? Совместить не получится, даже не пробуй! Не теряя времени, ищи уходящие ввысь и вширь книжные полки, либо уже сразу — восток, чтобы встать на колени в раз и навсегда заданном направлении…
Направление, в данном случае, показатель факультативный; главное — сама эта готовность закаменеть в вере. Когда в ней, не важно какой, закаменевает государство — готово дело, жди беды: погрома, ГУЛАГа или Освенцима, Хрустальной или Варфоломеевской ночи… Дело это ничуть не прошлое: пока вы читаете эти строки, где-нибудь снова убивают человека за несоответствие требованиям текущей веры! Саудовское обезглавливание отзывается массовым убийством мусульман в буддистской Мьянме...
Робеспьер и большевики окропили кровью даже атеизм, а уж на религиозном чувстве ксенофобия растет, как на дрожжах. После 11 сентября 2001 года Али терпеливо опрашивал своих знакомых арабов, жителей американского континента: где ты видишь себя в этой ситуации? За штурвалом «Боинга» — или среди тех, кто был в башнях-близнецах на Манхэттене? Многие из собеседников видели себя за штурвалом…
Зов предков?
Один пущинский ученый придумал чудесный палиндром: «Не гни папин ген». Но при всей красоте этой формулы выбор делает сам человек! Али выбрал себе деда Наджи Юсефа, его родня по отцовской линии выбрала «черного саида» Ахмеда. И вот — Али живет в двадцать первом веке, а родственнички у него — религиозные догматики, и на дворе у них, раз и навсегда, седьмой век, и для излечения проказы по-прежнему надо плюнуть на человека, даже если человек этого уже не хочет.
Али пытался говорить об этом со своим двоюродным братом. Смотри, говорил внук Наджи Юсефа, мы с тобой сидим в Монреале, и ты говоришь все, что ты думаешь, и ты в полной безопасности!
— Да, — соглашался внук деда Ахмеда.
— А если бы мы разговаривали в Иране? Меня бы казнили?
— Казнили бы, разумеется, — пожимая плечами, отвечал внук деда Ахмеда. — Потому что ты не прав!
Али заглянул брату в глаза — тот не шутил.
Против этого лома нет приема: учение Магомета всесильно, потому что оно верно, печально шутит Али. Закупоренная вера — предвестник ада и общий его знаменатель. У такой веры не может быть компромисса.
— Ты враг, — печально сказала ему мама, когда спор о фигуре Ленина прошел точку невозврата. Она, всю жизнь прожившая под красным, а не зеленым знаменем, легко сошлась с родней по линии деда Ахмеда в главном: мир поделен на единоверцев и врагов! Мама, кстати, продолжает жить в Москве. Али подозревает, что она — последняя настоящая коммунистка в этом городе.
— Аристотель знал, что Земля круглая, — уверяет меня мой монреальский друг, бывший московский школьник, уроженец Багдада. Еврей и араб, оба-двое, мы сидим в грузинском ресторане на задворках проспекта Мира, и милая девушка азиатской наружности наливает нам бакинский чай с чабрецом…
— Врешь, — говорю я.
— Зуб даю! — отвечает Али.
Аристотелю, чтобы понять, что Земля круглая, хватило здравого смысла и взгляда на луну, которая раз за разом превращалась в месяц. Аристотель сообразил, что такую тень может отбросить только круглое на круглом, причем только если этот предмет движется, не так ли? Потом, рассказывает Али, Аристотель перевел взгляд на линию горизонта и подумал, что эта дуга — тоже несомненное свойство шара при взгляде с его поверхности. И что если мореплавателю открывается сначала береговая линия, и только потом — высокие холмы за нею, то это неспроста…
Какая очевидная мысль! И, согласитесь, совершенно неопровержимая в рамках здравого смысла! Но — не в рамках идеологии… Поэтому через двадцать веков после Аристотеля людей сжигали, в сущности, именно за приверженность здравому смыслу. За отказ верить концепции, а не своим глазам. За это же казнили в ГУЛАГе и Освенциме, за это разбивали черепа в царстве красных кхмеров, а сегодня забивают камнями в Судане и отрубают голову в Саудах: за отказ верить утвержденной концепции!
Какой именно? Какая разница, если тебя уже поставили к стенке или скормили крокодилам? В этом смысле, надо заметить, человечество оказалось чрезвычайно упертым, и ветер просвещения никак не отразился на духоте в закупоренных головах. Мой друг Али полон такими историями, и не один чайник чая извели мы, пока он рассказывал их… Великий путешественник Васко да Гама, лично проверивший догадку Аристотеля о том, что Земля круглая, отловил как-то на морских просторах торговый корабль с мусульманами — и всех повесил, о чем с законной гордостью написал в своем дневнике. Другой благочестивый португалец специально снарядил корабль и поплыл к туземцам, чтобы приобщить этих отсталых людей к христианству. Туземцы оказались людьми покладистыми и, рассмотрев вблизи команду головорезов, быстро освоили двоеперстие.
Вскоре, однако, миссионер получил донос: по ночам, в своих хижинах, новокрещеные, на всякий туземный случай, продолжали молиться своим местным богам. Миссионер огорчился и дал отмашку повесить двадцать самых молодых и красивых туземцев (по десять человек обоего пола), и не велел снимать их, в педагогических целях. Так они и висели, истлевая посреди деревни, пока христианство в деревне не было установлено окончательно. Всю эту процедуру миссионер тоже подробно описал в дневнике…
Бог — это любовь, вы еще не забыли? Вы скажете: Христос не несет ответственности за мудаков с крестами? Ну да. Так и социалист Прудон не виноват в сталинском раскулачивании… Все хотели как лучше, буквально все! И неграмотный пращур моего образованного друга, купец Магомет, вовсе не имел в виду убийство тысяч людей в башнях-близнецах, когда взялся адаптировать громоздкий иудаизм, с его свитками Торы и прочей затратной атрибутикой, под скромные возможности местных кочевников…
Поклонявшийся Аврааму и Моисею, пророк, наверное, сильно удивился бы праздникам, которые царят сегодня в Палестинской автономии по случаю удавшегося убийства евреев. Но джихад, понимавшийся им как очищение мусульманской души, давно стал синонимом геноцида.
«Нам не дано предугадать…»
Слово отозвалось — так, и от имени ислама громче всех сегодня говорят убийцы и мракобесы. Вообще — вы заметили? — именно убийцы и мракобесы оседлывают почему-то любую идеологию. И не удивительно: религия, в отличие от частной веры, — это уже политика! Один верующий — это просто верующий, а миллионы — электорат. И конвертировать возможности такого электората в нечто очень далекое от Царства Божия или рая на земле — огромный соблазн... Поэтому — что от Христа с Магометом, что от Маркса с Прудоном — быстро остаются рожки да ножки: ужас ксенофобии и шелуха утвержденного обряда. Дух покидает оболочку.
И вот уже миллионы россиян, научившись на старости лет собирать горсть в щепоть, искренне считают себя христианами, — как я, стоя когда-то под пионерским салютом у лысой гипсовой головы серийного убийцы, думал, наверное, что участвую в строительстве коммунизма...
Или ни о чем не думал, а просто стоял, где поставили.
история Али целиком - там дальше будет еще очень много интересного.
-------------
"По праву давней дружбы, я спешу поделиться с миром историей его жизни, пока до нее не добрался Голливуд… От слова «жизнеописание» у читателя заранее сводит скулы. Чаще всего дело это нудное, посмертное, имеющее целью внесение объекта на скрижали истории… Но мой герой, хвала Аллаху, жив, здоров и совсем не стар — живет в Mонреале, растит детей, строит дома и продает их. Ничего героического. И все же, по праву давней дружбы, я спешу поделиться с миром историей его жизни, пока до нее не добрался Голливуд…
Его зовут Али Аль-Мусауи. Родился он в Багдаде, и его дед был «алем», что по-арабски означает «ученый Корана» (по-русски — богослов). Генеалогическое дерево этого дедушки аккуратно ветвится до Хусейна, внука того самого Магомета, так что в заголовке — чистая правда. Али говорит: сорок три поколения, как одна копеечка! Даю, говорит, зуб на откол.
Дедушки. Али родился в Багдаде в начале шестидесятых годов теперь уже прошлого, ХХ века. Отец его мамы, Наджи Юсеф, был родом из Эн-Наджефа. Название, красноречивое для арабов, ничего не говорит слуху неверных; между тем именно этот город на юге Ирака, в долине Евфрата, — духовный центр шиитов, и рождение здесь почти автоматически указывает на принадлежность к одной из ветвей мусульманства…
Моего деда вынесло в Москву, а его брата — в Аргентину. В начале двухтысячных, в Буэнос-Айресе, в толстенной городской телефонной книге, я откопал четырнадцать своих однофамильцев: Исаак Шендерович, Пабло Шендерович, Педро Шендерович… И с холодком по спине понял: этим Педро мог быть я! Но монетка легла иначе, и вот — судьба мне бродить по свету земляком Пушкина, а не Борхеса. Вот и мой друг Али не имел бы никаких шансов прожить свою нынешнюю жизнь, если бы тот же век назад, в 1909 году, тетка его деда, втайне от родни, не отвела маленького Наджи Юсефа вместо медресе в светскую школу.
И повернула судьбу рода!
Традиционная арабская одежда, мужское платье, заправлялось в брюки за углом перед школой; на обратном пути, за тем же углом, маленький Наджи Юсеф снова приобретал очертания ученика медресе… Тайна продержалась несколько лет, но их хватило, чтобы в маленькую смышленую голову начали поступать знания, не предусмотренные Кораном…
— Люди делятся на тех, которые не читают книг, читают разные книги и всю жизнь читают одну и ту же, — сидя в московском ресторане век спустя, цитирует дедушку Наджи Юсефа гражданин Канады Али Аль-Мусауи.
Дедушка начал читать — разные книги. Он читал их жадно и с толком, и, когда в школу приехал король Фейсал Первый, юный Наджи Юсеф, за отличие в учебе, получил в подарок от короля часы и именную стипендию! Он продолжал учиться и учился еще десятилетия напролет, получив педагогическое и юридическое образование. Выходец из ортодоксальной семьи, Наджи Юсеф возглавлял министерство образования Ирака и учительствовал в сельской школе, когда впал в немилость у новых властей; был одним из ведущих адвокатов страны и членом ЦК Социал-демократической партии Ирака...Он умер в 1973 году, введя род в интеллигентное сословие. Али вспоминает, как дедушка вместо сказок рассказывал ему какие-то истории. Много лет спустя Али узнал в этих историях толстовского «Холстомера», новеллы Цвейга, рассказы Горького и Чехова… В их доме был настоящий культ книги — не одной, многих!
А родственники Наджи Юсефа, все до одного, так до конца дней и остались религиозными ортодоксами. И все их потомки до сих пор читают одну и ту же книгу… А деда со стороны отца звали Ахмед Аль-Мусауи («По- нашему — «Моисеев», — шутит Али). Его род тоже восходил к пророку — только у Ахмеда не нашлось тетки, которая вовремя отвела бы его в светскую школу; к юным годам Али отец его отца был «саидом», носителем черной чалмы и сокровенного знания, крупной религиозной знатью. Когда, мальчиком, Али возили к старому Ахмеду, они ехали в Эн-Неджеф, к золотому мавзолею тезки-пращура, и больные и прокаженные бежали за ними следом, и забегали вперед, и подставляли больные части тела, и молили:
— Плюнь, плюнь!
Плевок «саида» должен был излечить все болезни у тех, кто всю жизнь читал одну книгу, и дед Ахмед исправно плевал направо и налево. Маленький Али уже не мог сделать этого. После Толстого, Цвейга и Чехова на людей особо не поплюешь...
Четырнадцать веков напролет, в день гибели Хусейна, внука пророка, шииты побивают себя цепями. Зрелище не для слабонервных: побивают по-настоящему, в кровь, и рыдают тоже по-настоящему...
— Только сейчас узнали, наверное… — размышляет вслух потомок погибшего, гражданин Квебека Али Аль-Мусауи.
Ирак был сшит королем Фейсалом из трех бывших турецких провинций: Басры, которой управляли шииты, Багдада, подконтрольного суннитам, — и Курдистана. Король был большой прожектер: шииты с суннитами враждовали много веков, а курды вообще не арабы, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Минное поле «дружбы народов», так хорошо знакомое нам по сталинской перекройке кавказских границ, было заложено под Ирак изначально — и не взорваться не могло…
А может быть, Фейсал был и не прожектер, а просто думал разделять и властвовать, Аллах его ведает, — но случилось то, что случилось.
Случилось, впрочем, много позже. А мы с вами заглянем покамест в сороковые годы, которые в Багдаде были вовсе не роковыми, а вполне благополучно-либеральными, как минимум по азиатским меркам. Имперское влияние Англии таяло, и волнами накатывали сюда вести о победах СССР…
Про ГУЛАГ в Ираке ничего не знали — знали про победу над Гитлером, социализм и власть рабочих и крестьян: Советский Союз был светлым горизонтом для трудового народа и продвинутых отпрысков духовенства. Сын «саида» Ахмеда и сорок второе колено пророка Магомета, будущий отец Али пошел учиться в университет (вопреки воле своего отца, разумеется), попал в левую студенческую среду и быстро стал в ней лидером. Вера легко меняет полюса, но мессианское чувство не даст пропасть темпераменту! Его звали Хусейн, и обращались к нему в Багдаде — Хусейн абу Али (Хусейн, отец Али), когда моего друга Али еще не было в природе: имя будущего сына было предопределено. Уже четырнадцать веков старшие мальчики рода звались попеременно Хусейнами и Али, в память о зяте и внуке пророка...
Но традиции расшиблись о классовую борьбу: сын «саида» отказался от престижной религиозной фамилии и взял другую, свободолюбивую: Ар-Ради, в честь пращура, жившего в девятом веке! (Ар-Ради, поэт и философ, был живьем замурован в стену тем самым Гарун-аль-Рашидом; тот еще был филантроп этот Гарун.) Будущий отец Али взял себе фамилию предка-поэта и партийный псевдоним Салям Адиль («мир и справедливость» — так переводились эти слова и переводятся до сих пор). Он учительствовал в Багдаде, пока его не выгнали с работы и не посадили за коммунистическую пропаганду, но до тех пор успел сделать главное: познакомиться с мамой Али…
Он был ее репетитором по математике («Она до сих пор ничего не понимает в математике», — смеется мой друг Али). Зато до глубокой старости мама Али осталась твердокаменной марксисткой — так хорошо сагитировал ее в 1947 году молодой Салям Адиль! Сагитировал — и посватался. Будущий дедушка Али, тот самый Наджи Юсеф, согласия не дал (девочке было только шестнадцать), но упрямый Салям сказал, что будет ждать пять лет, и подарил ей кольцо. Тут-то его и посадили, и как раз на этот срок. Времена наступали нешуточные. В ответ на создание левого Израиля в Ираке повесили на площади трех главных коммунистов, так что пять лет тюрьмы, выписанных молодому Салям Адилю, можно считать разновидностью педагогики.
Невеста, так и не выучившая математику, начала ходить в тюрьму под видом сестры — и стала связной с подпольем. На подпольной работе (уже после того, как непокорный сын «черного саида» вышел на свободу) они и провели медовый месяц.
Товарищ Салям Адиль был к тому времени членом ЦК. В 1955 году он возглавил иракскую Компартию. Тайный, через иранскую границу, выезд в Москву, на ХХ cъезд КПСС, был их отложенным свадебным путешествием… Рассказывая трагическую историю жизни иракского коммуниста Саляма Адиля, я ловлю себя на сложных чувствах: слишком давно ответом на коммунистическую риторику стала — усмешка.
Для нашего поколения, «славной молодежи семидесятых», эта усмешка была защитной реакцией на советский пафос: Брежнев со своим старческим Политбюро, «сиськи-масиськи», бодрые фальшивые голоса изо всех радиоточек, наглое племя освобожденных секретарей, «комса», в открытую фарцевавшая и делавшая карьеру, тупое сидение на собраниях в поддержку какого-нибудь африканского божка, повесившего на себя серп и молот… — вот чем было для нас слово «коммунизм». Но этот уксус был когда-то вином.
Мы еще застали людей, плативших своими жизнями за наивную и отчаянную попытку преодоления социальной гравитации. Мы помним честных коммунистов! На краю моей памяти — старик в тюбетейке, вернувшийся из сталинских лагерей, а начинавший с лагерей царских: старший товарищ моей партийной бабушки. Рядом с ним — сама бабушка, член ВКП(б) с 1918 года, приписавшая себе по молодости пару лет, чтобы поскорее вступить в ряды, тогда еще не казавшиеся позорными.
Она качала потом седой головой: что мы наделали, что мы наделали! Ценой ошибки была жизнь, и если бы только своя... Но энергия заблуждения была мощной, а заблуждения — искренними. У каждой судьбы — свои сроки и своя траектория, и в середине пятидесятых молодой Салям Адиль, под тайным знаменем Ленина, мечтал об освобождении Ирака от средневековья.
Но настоящее средневековье было у Ирака — впереди.
В 1958 году военные свергли короля Фейсала. Военные эти были левых убеждений, случается и такое. Их лидера звали Карим Кассем. Ломать не строить; перевороты вывихивают эволюционный сустав времени, а дальше — как получится. Получилось как всегда, то есть очень больно. Сначала — резкое полевение и гонения на националистов-баасистов, потом — откат в противоположную сторону; в обратную все полетело еще стремительнее...
Баас расшифровывалась как «Партия арабского национального социалистического возрождения». Силу этого оксюморона — национальное и социалистическое в одном флаконе — уже испытала на себе Германия 1930-х. В Ираке начало фашистского ужаса выпало на шестидесятые. Массовые репрессии начались сразу после обратного переворота: пять тысяч человек были брошены в тюрьмы и оказались под пытками, и те, кто еще недавно проклинал короля Фейсала, с запозданием смогли оценить его сравнительное вегетарианство…
Попал в лагерь дед Наджи Юсеф. Отец Али, коммунист Салям Адиль, выданный предателем, был схвачен и спустя несколько недель погиб под пытками. Ему не было и сорока. Мать Али узнала о смерти мужа по радио: она училась в Высшей партийной школе в Москве. Она поседела в этот день. Поседела разом из-за этой вести — и от страха за сына, о судьбе которого не было известно ничего. Али шел третий год. В последние месяцы перед арестом его отец жил подпольно, в семье иракского коммуниста, и когда за ними пришли, жена этого человека сказала пришедшим, что Али — ее сын: только поэтому мальчик выжил. Их всех бросили в лагерь, но не расстреляли.
Али баасисты искали по всему Багдаду, чтобы пытать и убивать на глазах отца: Восток — дело не столько тонкое, сколько традиционное... Концлагерь они устроили в королевском дворце («Дворцом конца» называли его в Багдаде в те годы). Маленький Али провел там несколько недель, «усыновленный» отважной иракской коммунисткой. Потом баасисты все-таки проведали, что сын Салям Адиля находится в лагере…
Мой друг Али родился в рубашке: его успели вывезти из «Дворца конца» в корзине с бельем, как маленького Вито Корлеоне во второй части великого кино. Вывезли — и пару лет прятали в Багдаде. В четыре года, по чужим документам, Али попал в Кувейт, оттуда в Австрию, а потом в СССР. На летном поле «Внуково», у трапа, к нему бросилась и обняла незнакомая седая женщина.
— Здравствуйте, тетя, — сказал Али.
— Я мама, — сказала седая женщина.
— Здравствуйте, тетя мама, — уточнил Али.
Союз Советских
Первым впечатлением от Советского Союза стала Центральная клиническая больница, ЦКБ. Потом были другие больницы — маленький иракский беглец из них не вылезал. Лечиться приходилось и от дистрофии, вынесенной из концлагеря, и от косоглазия (получил прикладом по голове при аресте отца). Он жил теперь в Москве, с мамой и двумя сестрами. В семь лет уже вполне русскоговорящий родственник пророка Магомета пошел в советскую школу — ранец, костюмчик мышиного цвета... Потом щедрая на повороты судьба его заложила очередную петлю: во второй класс Али пошел в родном Багдаде.
Там случился очередной переворот, и генерал Ахмед Хасан Баакер снова повернул руль налево. Либерализация была настолько беспрецедентной, что в правительство вошли коммунисты и даже курды. Советский Союз по такому случаю получил доступ к иракской нефти, а маленький Али — к родному любимому деду, и пять лет, до смерти Наджи Юсефа, прожил возле него. На родину вместе с Али полетела его старшая сестра, Шада. Мама навсегда осталась в Москве; она так и не вернулась в страну, где убивали ее мужа. Любовь к Родине и ненависть к ней — две стороны одной медали.
Маленький Али увидел золотые и прощальные годы старого Наджи Юсефа: тот победил на выборах главы Союза адвокатов Ирака; аресты и унижения были позади; маленький сирота, тайно заправлявший в штаны арабское платье, чтобы пойти в светскую школу, заканчивал жизнь в уважении и достатке; рядом подрастал любимый внук, которому можно было давать разные книги и, не таясь, пересказывать Толстого и Чехова. Наджи Юсеф умер, когда скрипучее колесо истории пошло на новый кровавый оборот: он успел застать возвышение Саддама Хусейна. Уже погиб в странной автокатастрофе сын президента, стоявший на пути будущего тирана к власти...
Бывший боевик и убийца, Саддам был в ту пору вице-президентом Ирака. Надо ли говорить, что и президент тоже умер довольно быстро и странно… Читавшим шекспировского «Ричарда Третьего» нет нужды в багдадских подробностях; общий сюжет ясен и так. Иракские нацисты вернулись, чтобы остаться у власти уже пожизненно. История Ирака пошла своим типовым кровавым путем, а Али во второй раз — и навсегда — покинул родину.
И на четырнадцать лет стал москвичом. Вдову погибшего лидера иракской Компартии поселили, разумеется, не где попало: Гагаринский район, престижный московский Юго-Запад — университет, научные институты… Население в тех краях обитало соответствующее. Там, в 31-й средней школе, на улице Двадцати Шести Бакинских Комиссаров, формировался теперь взгляд Али на мир.
Его друзьями стали мальчишки с очень типичной, хотя и своеобразной генеалогией. Каждая вторая семья — потомственная, с царских времен, профессура; все деды — репрессированные-перерепрессированные… В нашем поколении и социальном слое это было статистической нормой: один дед погиб на войне, другой репрессирован. В среднем так у нас и выходило. Багдадские дедушки Али, адвокат Наджи Юсеф и мулла Ахмед, не погибали на фронтах Великой Отечественной и не пропадали в ГУЛАГе, но в фашистских застенках погиб его отец! Тема уничтоженных предков сплачивала мальчишек намертво; еще не диссидентство, но свободомыслие было нормой в 31-й школе: Булгаков и Оруэлл, Стругацкие и Венедикт Ерофеев были прочтены Али к семнадцати годам, «самиздат» и «тамиздат» вовсю ходили по рукам...
Долгое время мой герой не мог понять: к чему эти прятки? что в этих книгах антисоветского? Стругацкие были пропитаны духом созидания и братства; Булгаков руками Воланда сокрушал зло; Оруэлл предостерегал против тоталитаризма, борьбе с которым отдал жизнь Салям Адиль…
Советский Союз был для юного Али символом добра и прогресса. Одновременно с Оруэллом он читал «Брестскую крепость» — и не видел противоречия в репертуаре. Я, признаться, не вижу его тоже. Добро и зло — мерцающие материи, и редко бывают приколочены раз и навсегда; так ловят изменчивый сигнал в радиоэфире, шаря по шкале настройки: надо прислушиваться, надо все время прислушиваться… Сколько продержалась в Али вера в СССР как оплот мира и прогресса, сам он твердо сказать уже не может, но этот песок вымывало каждый день. Авторитарные абсолюты рушились в детской голове, — может быть, это ранний удар фашистским прикладом так хорошо помогает становлению ценностей?
Но один день и один случай Али помнит хорошо. В учебнике с торжественным придыханием описывался подвиг мальчика, который погиб, пытаясь потушить загоревшийся колхозный трактор, и маленький Али пришел к маме с сомнением: стоило ли погибать ради этого? Ведь это же кусок железа, а тут — человеческая жизнь!
Для коммунистической мамы такого вопроса не существовало: общественное благо стоило жизни, оно стоило многих жизней! Общественное благо? Трактор? Колхозный трактор! Колхозный! А мальчик?
Мальчик — весь, сколько его было, — пошел на пример в учебнике, на назидание. Вместо собственной жизни, вместо любви, счастья, радости, женщин, путешествий, книг, детей, внуков… Али представлял себя на его месте. Он был сыном погибшего коммуниста, и он не был трусом, но что-то мешало ему идти погибать за трактор. Разум протестовал.
А вокруг распадалось на куски то, что казалось совершенно незыблемым при взгляде из Багдада: над советской властью издевались даже в кремлевской больнице! Член ЦК Украины, шахтер, рассказывал анекдоты про Стаханова… Маленький твердокаменный Али чувствовал себя последним оплотом марксизма.
Чувствовал, впрочем, недолго. «Я был левым до приезда в СССР», — сформулировал он много лет спустя.
Там, где прошло его детство, совестливый человек не мог не стать человеком левых убеждений! «Укуси меня за десять фильсов», — предлагала бедная иракская девочка — богатой. Десять фильсов, медные копейки, неоткуда было взять ей и ее родителям… Иракская нищета была такой, какой даже мы, неизбалованные дети советских разночинцев, не можем себе представить.
Али вспоминает путешествие с дедом-адвокатом в дом их прислуги. Это был ад: сорок пять градусов в тени. Дом стоял в череде других раскаленных лачуг, построенных из кусков жести… Путешествие, объясненное желанием вручить подарок на день рождения дочери прислуги, было затеяно, разумеется, в педагогических целях: Наджи Юсеф выводил внука в реальность.
Дед был социалистом, твердым сторонником образования и эволюции, но нищета плодила сторонников левых идей в так хорошо знакомом нам кардинальном варианте: идея насилия витала в воздухе и распространялась, «как мухами зараза». Дядя, брат матери, тоже был коммунистом, и все сказки в семье были про коммунистов: коммунист Спартак, коммунист Робин Гуд… Даже Тарзан был коммунистом! «Вот только с Красной Шапочкой были проблемы», — усмехается Али.
Житель успешного Квебека, он сформулировал потом главную удачу двадцатого столетия:
— Слава богу, что Маркса внимательно прочитали капиталисты, а не рабочие!
Велфер, инструмент социальной помощи, увидел белый свет в 1918 году в Новой Зеландии, рассказывает Али. Может быть, именно Россия, через весь земшар, просветила головы тамошнему правительству? Совершенно не исключено: урок-то был яснее некуда. Если не делиться — отнимут. Если не реформировать — взорвется. Если не уходить — свергнут.
Элементарная двухходовка, а вот поди ж ты: век спустя авторитарный баран снова упирается рогами в глухую стену — и ни на сантиметр оттуда! Так и стоят по всему миру, упершись рогами, пока не сдохнут или не пойдут на мясо. Но и свежий пример Чаушеску, Милошевича и Каддафи — не впрок оставшимся. Стоят насмерть! По соседству (в странах, которым повезло) размеренно, не улетая за края, качается маятник здравого смысла, и пока новая Россия закаменевала в своем новом абсолюте, соседка Польша сменила Валенсу на Квасьневского, Квасьневского — на Качиньского, Качиньского — на Коморовского... Налево — направо — снова налево… Консерваторы не дают экономике развалиться. Либералы не дают ей стать бесчеловечной.
Но осторожнее! Если маятник раскачать слишком сильно, возвращение будет страшным. Тогда на смену Марии Антуанетте придет Робеспьер, а потом придут за самим Робеспьером. Тогда на смену социалисту Альенде, разрушившему экономику страны, придет генерал Пиночет, и стадионы станут концлагерями. Тут голодуха — там репрессии. Или гражданская война — и репрессии с обеих сторон, как во Франции два века назад, как в Испании тридцатых годов прошлого века…
Тогда — уже нет и не будет никакой золотой середины: только вылет с размаху за края, в очередную кровь! И — милости просим выбирать между фашистами и леваками… И всякая власть отныне — только пожизненно, причем уже поневоле: ведь оппоненты не оставят тебя в живых после того, что ты сделал с ними! И — полное, на десятилетия, закаменевание враждебных идеологий, и взаимная интронизация убийц. Сколько крови пролили бакинские комиссары, прежде чем маятник прилетел к ним самим!
По улице имени этих комиссаров шел в школу юный Али Аль-Мусауи, сын погибшего главы Компартии Ирака…
В Москве, в семидесятых годах прошлого века, не было лачуг, крытых жестью, и фашистов еще не было тоже. Страна строила коммунизм, и улицу в районе метро «Аэропорт» назвали именем Саляма Адиля… Пройти по улице, названной в честь твоего убитого отца, за тысячи километров от родного дома… — какое объемное, должно быть, чувство Саудиты еще не обрушили цены на нефть, и строительство коммунизма (по крайней мере, в Москве) протекало вполне сносно. То есть собственно в коммунизм тут уже не верил никто, кроме мамы Али, но жаловаться было грех.
Это были странные времена, ей-богу. Глядя через оптику сорока минувших лет, даже умилишься: как жили! «Таганка», «Современник»… В кинотеатре «Форум» на десятичасовом вечернем сеансе показывают «Зеркало» Тарковского, а захаровского «Мюнхгаузена» — так просто по телевизору! Массовых казней уже нет, а шпроты и палка колбасы в заказе еще есть. В Москве живут и Капица, и Высоцкий, но главные люди здесь, конечно, мясники и директора мебельных магазинов; места знать надо, говорят же вам: будет и югославская горка, и билет на «Таганку»… Москва же!
Дефицит юного Али если и интересовал, то только книжно-театральный, и если что-то огорчало его в СССР по-настоящему, так это цензура: в Багдаде-то можно было купить любые газеты! А Али хотел знать все: дед Наджи Юсеф, первый в их роду человек, читавший «разные» книги, передал эту нешуточную страсть внуку…
Они с одноклассниками пристрастились слушать «голоса» и добывать журнальчики, пахнущие не нашими типографиями. До развала Союза оставалось десятилетие с гаком, но «Шаги командора» — те, из книги Венедикта Ерофеева, были для Али свершившимся фактом. К окончанию школы он твердо знал, что не будет коммунистом. «Совок» сделал все для того, чтобы Али свернул с дороги отца, как свернул когда-то с дороги своего отца Салям Адиль. Ни мира, ни справедливости не было на коммунистических путях, как не было их и на путях Аллаха.
Друга Али, Мишу Столяра, не выпускали в Штаты. Матушка Советская власть расстаралась для этой семьи. Деда, американского еврея, представлявшего США по линии Коминтерна, расстреляли в тридцатых; его сына, будущего отца Миши, сослали в ГУЛАГ. В семидесятых его, чудом уцелевшего, держали на поводке из-за жены-геофизика: она знала какие-то страшные секреты про геофизическое устройство Родины, и о том, чтобы отпустить их за океан, не могло быть и речи! Пятнадцать лет семья Столяров обивала пороги советских инстанций, демонстрируя журналы на языках народов мира, в которых давно были опубликованы все эти секреты Полишинеля, — Родина продолжала стоять на страже! Она стояла на страже полтора десятилетия, и полтора десятилетия смотрела на невыездных Столяров в упор, насупив брови и заложив уши берушами, пока не сдохла вместе со своими серпами-молотками и геофизическими секретами вековой давности.
Только тогда сын и внук американца, прихватив родного геофизика, смогли вырваться из «совка». Большой черный человек в иммиграционной службе, в аэропорту имени Джона Фицджеральда Кеннеди, с нескрываемым интересом рассмотрел документы, поднял на глаза на семью Столяров и произнес:
— Welcome home.
Добро пожаловать домой.
Где у человека дом, решает он сам, но жизнь, конечно, иногда раскладывает колоду удивительным образом…
EPAВ детстве Али мечтал стать адвокатом, как дед. Но — становиться адвокатом в Советском Союзе? В стране, где приговоры пишутся в партийных верхах? Для этого надо было пополнять ряды циников — либо уж идти в диссиденты, как Зоя Крахмальникова или Юрий Шмидт…
Диссидентом юный Али не был — и поступил в МИСИ. До кучи неуемный потомок пророка пошел на вечернее в Архитектурный… Интересно же!
Потом (уже сильно «потом», на собеседовании в Канаде) на вопрос в анкете: «Сколько лет получали образование?» — Али честно ответил: «Двадцать шесть».
— Вы не поняли, — сказали ему.
— Это вы не поняли, — ответил он.
Диссертацию на тему «Тектоника небоскребов» Али Аль-Мусауи писал уже в Монреале. Там же — просто чтобы выучить как следует французский! — уже на четвертом десятке лет поступил в университет на журналистику. Сегодня осваивает испанский. Ну нравится человеку учиться, что ты тут поделаешь! А в юности Али практиковал науки и послаще архитекторской. Пятеро студентов МИСИ, посреди десятой советской пятилетки, основали на паях «Студенческое Научное Общество По Изучению Камасутры», сокращенно СНОПИК. Квартиру для занятий студенты снимали вскладчину, и их тяга к знаниям поражала соседей… Ветераны СНОПИКа дружат до сих пор, хотя «большой взрыв», произошедший на рубеже девяностых, разбросал их по всей земле, от Австралии до Калифорнии.
В Москву, пожив немного в Америке, вернулся «гордый нацмен Соболев-Соболев». Полный титул этот принадлежит самому Соболеву: он один не был семитом в их веселой студенческой компании — и торжественно уравновесил это неравенство двойной русской фамилией! Товарищи по СНОПИКу (араб Али и трое евреев-однокурсников) подхватили игру — и с тех пор Коля звался у них не иначе как «гордый нацмен Соболев-Соболев». Александр Бердичевский тоже живет в Москве. Али встретился с ним в 1992 году, и на эту встречу Бердичевский с гордостью приволок кипу книг: смотри, что здесь издали за эти годы!
Все чем-то торговали тогда, вспоминает Али русское начало девяностых, какой-то загадочной красной ртутью, деревом, алюминием, матрешками... Глаза бывших строителей коммунизма загорались лихорадочным блеском или гасли вовсе. А Саша продолжал читать. Ах, эта интеллигентская разновидность рая — читать разные книги! Но миллионы людей на земном шаре все это время продолжали читать ту самую, одну-единственную книгу, готовя очередной ад.
Аристотель и форма Земли.
В Багдаде те, кто читал книги, не ходили в мечеть, вспоминает Али. Ну и, наоборот, разумеется. Если вдуматься, это и есть главный водораздел. Чем меньше знаний, тем крепче убеждения; на фига козе баян? Совместить не получится, даже не пробуй! Не теряя времени, ищи уходящие ввысь и вширь книжные полки, либо уже сразу — восток, чтобы встать на колени в раз и навсегда заданном направлении…
Направление, в данном случае, показатель факультативный; главное — сама эта готовность закаменеть в вере. Когда в ней, не важно какой, закаменевает государство — готово дело, жди беды: погрома, ГУЛАГа или Освенцима, Хрустальной или Варфоломеевской ночи… Дело это ничуть не прошлое: пока вы читаете эти строки, где-нибудь снова убивают человека за несоответствие требованиям текущей веры! Саудовское обезглавливание отзывается массовым убийством мусульман в буддистской Мьянме...
Робеспьер и большевики окропили кровью даже атеизм, а уж на религиозном чувстве ксенофобия растет, как на дрожжах. После 11 сентября 2001 года Али терпеливо опрашивал своих знакомых арабов, жителей американского континента: где ты видишь себя в этой ситуации? За штурвалом «Боинга» — или среди тех, кто был в башнях-близнецах на Манхэттене? Многие из собеседников видели себя за штурвалом…
Зов предков?
Один пущинский ученый придумал чудесный палиндром: «Не гни папин ген». Но при всей красоте этой формулы выбор делает сам человек! Али выбрал себе деда Наджи Юсефа, его родня по отцовской линии выбрала «черного саида» Ахмеда. И вот — Али живет в двадцать первом веке, а родственнички у него — религиозные догматики, и на дворе у них, раз и навсегда, седьмой век, и для излечения проказы по-прежнему надо плюнуть на человека, даже если человек этого уже не хочет.
Али пытался говорить об этом со своим двоюродным братом. Смотри, говорил внук Наджи Юсефа, мы с тобой сидим в Монреале, и ты говоришь все, что ты думаешь, и ты в полной безопасности!
— Да, — соглашался внук деда Ахмеда.
— А если бы мы разговаривали в Иране? Меня бы казнили?
— Казнили бы, разумеется, — пожимая плечами, отвечал внук деда Ахмеда. — Потому что ты не прав!
Али заглянул брату в глаза — тот не шутил.
Против этого лома нет приема: учение Магомета всесильно, потому что оно верно, печально шутит Али. Закупоренная вера — предвестник ада и общий его знаменатель. У такой веры не может быть компромисса.
— Ты враг, — печально сказала ему мама, когда спор о фигуре Ленина прошел точку невозврата. Она, всю жизнь прожившая под красным, а не зеленым знаменем, легко сошлась с родней по линии деда Ахмеда в главном: мир поделен на единоверцев и врагов! Мама, кстати, продолжает жить в Москве. Али подозревает, что она — последняя настоящая коммунистка в этом городе.
— Аристотель знал, что Земля круглая, — уверяет меня мой монреальский друг, бывший московский школьник, уроженец Багдада. Еврей и араб, оба-двое, мы сидим в грузинском ресторане на задворках проспекта Мира, и милая девушка азиатской наружности наливает нам бакинский чай с чабрецом…
— Врешь, — говорю я.
— Зуб даю! — отвечает Али.
Аристотелю, чтобы понять, что Земля круглая, хватило здравого смысла и взгляда на луну, которая раз за разом превращалась в месяц. Аристотель сообразил, что такую тень может отбросить только круглое на круглом, причем только если этот предмет движется, не так ли? Потом, рассказывает Али, Аристотель перевел взгляд на линию горизонта и подумал, что эта дуга — тоже несомненное свойство шара при взгляде с его поверхности. И что если мореплавателю открывается сначала береговая линия, и только потом — высокие холмы за нею, то это неспроста…
Какая очевидная мысль! И, согласитесь, совершенно неопровержимая в рамках здравого смысла! Но — не в рамках идеологии… Поэтому через двадцать веков после Аристотеля людей сжигали, в сущности, именно за приверженность здравому смыслу. За отказ верить концепции, а не своим глазам. За это же казнили в ГУЛАГе и Освенциме, за это разбивали черепа в царстве красных кхмеров, а сегодня забивают камнями в Судане и отрубают голову в Саудах: за отказ верить утвержденной концепции!
Какой именно? Какая разница, если тебя уже поставили к стенке или скормили крокодилам? В этом смысле, надо заметить, человечество оказалось чрезвычайно упертым, и ветер просвещения никак не отразился на духоте в закупоренных головах. Мой друг Али полон такими историями, и не один чайник чая извели мы, пока он рассказывал их… Великий путешественник Васко да Гама, лично проверивший догадку Аристотеля о том, что Земля круглая, отловил как-то на морских просторах торговый корабль с мусульманами — и всех повесил, о чем с законной гордостью написал в своем дневнике. Другой благочестивый португалец специально снарядил корабль и поплыл к туземцам, чтобы приобщить этих отсталых людей к христианству. Туземцы оказались людьми покладистыми и, рассмотрев вблизи команду головорезов, быстро освоили двоеперстие.
Вскоре, однако, миссионер получил донос: по ночам, в своих хижинах, новокрещеные, на всякий туземный случай, продолжали молиться своим местным богам. Миссионер огорчился и дал отмашку повесить двадцать самых молодых и красивых туземцев (по десять человек обоего пола), и не велел снимать их, в педагогических целях. Так они и висели, истлевая посреди деревни, пока христианство в деревне не было установлено окончательно. Всю эту процедуру миссионер тоже подробно описал в дневнике…
Бог — это любовь, вы еще не забыли? Вы скажете: Христос не несет ответственности за мудаков с крестами? Ну да. Так и социалист Прудон не виноват в сталинском раскулачивании… Все хотели как лучше, буквально все! И неграмотный пращур моего образованного друга, купец Магомет, вовсе не имел в виду убийство тысяч людей в башнях-близнецах, когда взялся адаптировать громоздкий иудаизм, с его свитками Торы и прочей затратной атрибутикой, под скромные возможности местных кочевников…
Поклонявшийся Аврааму и Моисею, пророк, наверное, сильно удивился бы праздникам, которые царят сегодня в Палестинской автономии по случаю удавшегося убийства евреев. Но джихад, понимавшийся им как очищение мусульманской души, давно стал синонимом геноцида.
«Нам не дано предугадать…»
Слово отозвалось — так, и от имени ислама громче всех сегодня говорят убийцы и мракобесы. Вообще — вы заметили? — именно убийцы и мракобесы оседлывают почему-то любую идеологию. И не удивительно: религия, в отличие от частной веры, — это уже политика! Один верующий — это просто верующий, а миллионы — электорат. И конвертировать возможности такого электората в нечто очень далекое от Царства Божия или рая на земле — огромный соблазн... Поэтому — что от Христа с Магометом, что от Маркса с Прудоном — быстро остаются рожки да ножки: ужас ксенофобии и шелуха утвержденного обряда. Дух покидает оболочку.
И вот уже миллионы россиян, научившись на старости лет собирать горсть в щепоть, искренне считают себя христианами, — как я, стоя когда-то под пионерским салютом у лысой гипсовой головы серийного убийцы, думал, наверное, что участвую в строительстве коммунизма...
Или ни о чем не думал, а просто стоял, где поставили.
история Али целиком - там дальше будет еще очень много интересного.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2015-06-21 15:26 (UTC)И не случайно, что древнейший их известный храмовых комплексов был воздвигнут во времена начала сельхоз. (или неолитической) революции около 10-12 тысяч лет назад.
Когда в группе больше 150-200 человек, нужны некие идеи, чтоб ее объединять. Больше еды - больше группы - больше востребованность в общих мифах.
Поэтому религия, как некая вымышленная реальность, - обалденное изобретение древних людей, помогавшее им выживать и объединяться. Эволюционная фишка, можно сказать.
Но любой инструмент можно использовать как конструктивно, так и деструктивно.